Мерзляковский пер. 11

Москва, 121069,
Мерзляковский переулок, д. 11

(495) 691-05-54


Рассказать друзьям:

Главная / Методика / Публикации училища / К 100-летию В.С.Галацкой

К 100-летию со дня рождения В.С.Галацкой. Сборник статей. М., 2004

обложкаСтраницы воспоминаний







О.И. Аверьянова. Рядом с мастером

На жизненном пути случается много встреч с людьми – мимолётных и длительных; поверхностных, ныне почти стёршихся в памяти, и ярких, запоминающихся. Одна из них стала для меня той, которую принято называть судьбоносной. Сомнений относительно будущего не возникало. С детства мечтала только о музыке. Однако в юные годы некоторое время довелось блуждать в лабиринте весьма смутных представлений о конкретном направлении музыкальной деятельности. Встреча с Верой Семеновной Галацкой, переросшая впоследствии в многолетнее творческое и личное общение, вывела из этого лабиринта, определила музыковедческую судьбу, в чем никогда не довелось впоследствии разочароваться.

Сентябрь 1954-го года. Мы, первокурсники фортепианного отделения музыкального училища при Московской консерватории, с волнением ожидаем в классе появления педагога по музыкальной литературе. Вера Семёновна Галацкая… Её имя нам известно: в конце 40-х годов Галацкая была внештатным автором в отделе радиовещания для детей, готовила передачи о классической музыке.

И вот в классе появилась Она. Первое впечатление – сильное, яркое. Красивая, элегантная, с обаятельной улыбкой, изысканно одетая дама – такое благородство во всём, такой истинный аристократизм! Помню, её первую фразу после приветствия: «Боже мой, какие маленькие дети!» Поначалу это смутило: ведь в юные годы так хотелось, чтобы тебя считали взрослой! Однако вскоре стала ясна причина такого эмоционального всплеска. Первая же лекция показала, что Вера Семеновна обращается к нам, как к взрослым сознательным студентам. Мы, пришедшие из музыкальных школ-семилеток, привыкшие к школьному минимализму, встретились с Музыкантом, Мастером, человеком глубокой эрудиции, огромных энциклопедических знаний. Поначалу было нелегко. Учебников по музыкальной литературе для училищ еще не существовало, кроме одного, написанного Верой Семеновной. Однако он содержал материал, начиная с Бетховена, а перед нами на первом же занятии открылся совершенно неизвестный XVII век. Неизвестный потому, что в те годы музыкальная информация, в основном, черпалась из единственной программы радио (мало кто из нас был счастливым обладателем многоканального радиоприёмника), и хотя классической музыки звучало много, это был преимущественно XIX век, а также «избранные страницы» советской музыки, соответствовавшей постулатам социалистического реализма.

И вдруг – Монтеверди, Люлли, Куперен, Бах! Месса! Пассионы! Совершенно новый незнакомый мир великой музыки. Это была не просто информация, хотя, наверное, тогда и её с избытком нам бы хватило. Вера Семеновна открывала нам бесконечную перспективу постижения глубинного философского смысла тех явлений, о которых шла речь на занятиях. Много позже стало ясно, как ей было нелегко иметь дело с юными школярами, большинство из которых привыкло просто заучивать продиктованное. С трудом, буквально на каждом шагу спотыкаясь и падая, устремлялись мы вслед за её мыслью, интуитивно сознавая, что каждое слово Галацкой весомо, умно и значительно, но далеко не всегда могли поначалу подняться до уровня её обобщений. Иногда просто упивались красотой речи, вслушивались в её музыку. В нынешнее время, когда язык захламлен бытовизмами, вульгаризмами, «приблатнённый» жаргон считается чуть ли не признаком «хорошего» тона, как не хватает порой настоящего, красивого русского языка, которым владела в совершенстве Вера Семёновна! Перефразируя известное высказывание Глинки, можно было бы сказать: «Красота мысли порождает красоту слова». Ни пресловутой музыковедческой «воды», ни жонглирования заумной фразеологией. За каждым словом – мысль, каждое слово – ясное, простое и… сложное. Требовалось предельное внимание и сосредоточенность, чтобы не упустить «ариаднову нить» рассуждений Веры Семёновны, зафиксировать, запомнить, осмыслить услышанное. Работая на её лекциях, мы всё более и более осознавали, что нет предела глубинам познания музыки.

Восхищало в Вере Семеновне всё и прежде всего – гармония мысли и поступков. У музыканта-педагога это является сущностью его профессии. Потому что если человек не исповедует высоконравственных принципов, то он может дать своим ученикам лишь основы ремесла, не более. Всестороннее воздействие на будущего музыканта производится не только требованием запомнить некоторое количество музыки и приложенной к ней информации, но совокупностью качеств – профессиональных, человеческих, нравственных. Суровая требовательность к знаниям учеников? Безусловно. Но не менее высокая до последних дней требовательность к самой себе, постоянное недовольство сделанным, стремление ко всё большему совершенству. Постоянные придирки к лексике учеников, к литературной форме изложения материала, беспощадное снижение оценок за плохую, корявую речь, за недостаточно чёткое оформление мысли? Справедливо. Ведь Слово Веры Семеновны было безупречно. Конечно, случались и слёзы. И обиды. Но, переживая, страдая из-за строгих оценок, выставлявшихся Верой Семеновной, ученики чувствовали её правоту и сами начинали задумываться о высокой степени ответственности за профессию.

Занятия в классе Веры Семеновны по форме были почти вузовскими. Никаких опросов на уроках, никаких промежуточных зачетов, только лекции, непрерывные лекции вплоть до экзамена за очередной семестр по материалу всего полугодия без каких-либо сокращений. И не было перед экзаменами перечисления тех фрагментов, которые могут «спросить» на экзамене. Темы? Эпизоды? произведение нужно знать целиком – и только так. Бери ноты, играй по клавиру, по партитуре, пой, музицируй в четыре руки. В твоем распоряжении любой нотный материал, который можно получить в библиотеке училища с субботнего вечера до утра понедельника. Между прочим, тогда никому как-то в голову не приходило вырывать страницы из фолиантов и тем более вносить в них не имеющую отношения к данному произведению «информацию». Так что до самого экзамена шла совершенно самостоятельная работа. Содержание лекций было настолько интересным и серьезным, что возникало постоянное желание проработать ту или иную тему, как можно глубже. Сильной побудительной причиной регулярной работы могло быть и следующее: по ходу лекции Вера Семеновна называет какое-то незнакомое имя и тут же задает вопрос – «Кто это?» В ответ гробовая тишина и возмущённая реакция педагога. Но что могли знать мы, окончившие семь классов советской школы со строго регламентированной программой, в которой не было места многим явлениям западной культуры, да и отечественной тоже? Но – никаких скидок на причины нашего художественного вакуума: « Какой ужас! Какая вопиющая безграмотность!» После этого срочно идешь в библиотеку, приобретаешь литературу, штудируешь труды Романа Ильича Грубера, Михаила Владимировича Иванова-Борецкого, Татьяны Николаевны Ливановой…

Такие личности, как Вера Семеновна Галацкая, формировали в прошлом веке живой реальный облик нашей музыкальной культуры, закладывали её основы в самом прямом значении этого слова, поскольку они воспитывали будущих профессиональных музыкантов, сохраняли, развивали и передавали следующему поколению те главные основополагающие принципы, ту высокую духовность, на которых зиждется тысячелетняя история культуры.

Истоки этого следует искать в традициях русской жизни во всём многообразии её проявлений и не в последнюю очередь – в семейных устоях. Вера Семёновна росла и воспитывалась в большой многодетной семье учителя математики, преподававшего в гимназии г. Екатеринослава (ныне Кременчуг, Украина). Это была «классическая» русская интеллигентная семья, фамильными чертами которой являлись ум, высокоразвитый интеллект, разносторонняя художественная одаренность всех без исключения её представителей. Старшая сестра пошла по стопам отца, избрала профессию учителя математики, работала в московской школе. Другая сестра Евгения преподавала в школе русский язык и литературу. Один из близких родственников стал кинорежиссером. В семье Галацких превыше всего ценились такие качества личности, как честность, бескомпромиссность, нетерпимость ко лжи, фальши, лицемерию, преданность избранному делу, неспособность к подлости во имя карьеры. Именно в такой семейной атмосфере происходило формирование нравственных основ, вкусов, пристрастий Веры Семёновны.

Интенсивное домашнее музицирование являлось одним из таких пристрастий. В семье Галацких любили музыку, предпочтение отдавалось классике. Молодежь увлекалась «пафосными» сочинениями, что было вполне в духе времени. В преддверии грядущих перемен во многих семьях царил мятежный дух. Не стала исключением и семья Галацких. Революционеров среди них не оказалось, но бунтарскими стихами и музыкой увлекались сильно. Вера Семёновна вспоминала, что в их молодёжной среде самым любимым произведением был романс Рахманинова на стихи Мережковского «Христос воскрес»:

«Христос воскрес» – поют во храме;
Но грустно мне… душа молчит.
Мир полон кровью и слезами,
И этот гимн пред алтарями
Так оскорбительно звучит.

Потрясали слова:

Когда б он был меж нас и видел,
Чего достиг наш славный век,
Как брата брат возненавидел,
Как опозорен человек,
И если б здесь, в блестящем храме
«Христос воскрес» он услыхал,
Какими б горькими слезами
Перед толпой он зарыдал!

Последующие десятилетия жизни не изменили отношения Веры Семёновны к «славному веку», ибо мир по-прежнему был «полон кровью и слезами», вызывавшими у неё протест против системы и особенно против той ситуации, которая сложилась в нашей культуре. Этот протест выражался у неё в стремлении противопоставлять идеологической зашоренности в оценке художественных явлений раскрытие их истинной ценности. Вера Семёновна рассказывала о том, как вскоре после приснопамятного постановления ЦК ВКП(б) «Об опере «Великая дружба» Вано Мурадели» (1948), в котором самых выдающихся советских композиторов обвинили в «формалистических извращениях, антидемократических тенденциях, … чуждых советскому народу и его художественным вкусам», она показывала на занятиях запрещённую Восьмую симфонию Шостаковича. Играла её по клавиру, восхищаясь совершенством этого великого произведения, запечатлевшего трагедию человечества XX столетия с силой и болью невероятной. А эту боль и страдание, будь то в жизни или воплощенные в искусстве, Вера Семёновна воспринимала и переживала как своё личное горе и страдание. Потому ей были особенно близки такие трагические художники, как Чайковский, Шостакович. Кстати, ни один из студентов не донёс на нее в соответствующие органы, что было весьма распространено и поощряемо в те времена.

В семье Галацких все семеро детей обучались игре на фортепиано. Но профессиональным музыкантом стала одна Вера, остальные избрали другую стезю. По её словам, влечение к музыке с раннего детства у неё было «огромное». Её первая учительница музыки, уверявшая всех, что является ученицей самого(!) Корто, основывала свою систему обучения на приоритетном развитии художественного вкуса. Техникой игры практически не занималась, полагая, что она придёт со временем сама собою.

Вера довольно быстро осознала пагубность такой системы музыкального обучения, чреватого необратимыми последствиями и ещё будучи гимназисткой устремилась в Москву. Однако отец её не отпустил, справедливо полагая, что красивую девочку-подростка в большом городе поджидают всяческие нежелательные соблазны. Да и время было голодное, неспокойное. Только после окончания уже в советское время «Единой школы второй ступени» (как только не именовались тогда учебные заведения!) 17-летняя Вера приезжает в Москву, держит экзамен в Московскую консерваторию и… проваливается. Вера Семёновна вспоминала, как, обладая абсолютным слухом и памятью, называла на экзамене по теории и сольфеджио все ноты в самых сложных созвучиях и многоголосных последовательностях, но не знала названий ни одного из аккордов.

Неудача не обескуражила. В Московскую консерваторию Вера Семёновна все-таки поступила. Через год. Занималась в консерватории в фортепианном классе у Карла Августовича Киппа, затем у Константина Николаевича Игумнова, а с 1925 года – у Самуила Евгеньевича Фейнберга.

Период учебы в консерватории оказался длительным и непростым. В 20-е годы прошлого века вся система образования, и общего и специального, постоянно реорганизовывалась. Эти бесконечные реформы, эксперименты не благоприятствовали серьёзным систематическим занятиям. К тому же материальное положение вызвало необходимость искать работу. Правда, к счастью она оказалась связанной со специальностью, а ведь многим приходилось браться за любое дело. Например, будущий профессор, доктор искусствоведения Владимир Васильевич Протопопов зарабатывал на хлеб разносчиком дров. Вере Семёновне повезло: с 1925 года она в течение четырёх лет состояла в штатной должности аккомпаниатора в Московской консерватории. Появились и частные уроки. Один из них Вера Семёновна вспоминала с юмором: её пригласили в качестве преподавателя… пения к жене легендарного комдива Семёна Михайловича Будённого (Кстати, в его Конной армии в годы гражданской войны в качестве сына полка находился будущий главный дирижер Государственного симфонического оркестра СССР Константин Иванов). Занятия вокалом не были для Веры Семёновны чем-то экстраординарным, поскольку в консерватории ей часто доводилось работать с певцами в отсутствие педагога-вокалиста.

Уроки пения проходили в той же комнате, где обычно располагался Будённый с друзьями. Каждый занимался своим делом, но иногда Семён Михайлович не выдерживал: «Что вы всё какие-то арии да романсы поёте, давайте нашу, революционную!» И во всё горло запевал «со товарищи» что-нибудь вроде «По долинам и по взгорьям \ Шла дивизия вперёд» или с ещё большим энтузиазмом: « С неба полуденного жара – не подступи, \ Конница Будённого рассыпалась в степи!»

Вскоре к занятиям в консерватории, работе, урокам прибавились семейные хлопоты: Вера Семёновна в 1927 году вышла замуж за Евсея Минаевича Хазанова, профессионального военного, участника гражданской войны, а позднее и Отечественной. Родилась дочь Аллочка, нежно любимое дитя, самая большая и светлая радость в жизни. Учиться стало сложнее. Тем не менее, в 1930 году фортепианный факультет был закончен и начались трудовые будни. Определились творческие приоритеты: преподавательская и просветительская деятельность. В течение ряда лет Вера Семёновна работала педагогом в различных школах Москвы и Подмосковья. Состояла в должности преподавателя по слушанию музыки в опытно-показательной школе при Московской консерватории, позднее преобразованной в Центральную музыкальную школу-десятилетку. Работала музыкальным воспитателем правонарушителей в трудовой коммуне ОГПУ в г. Болшево. Вела занятия по хору и музыкальной грамоте в нескольких общеобразовательных школах Сокольнического района. Поездки в Болшево были особенно тяжелыми и далеко не всегда безопасными из-за шаливших по поездам беспризорников. Обычно на эти занятия Веру Семёновну сопровождал коллега по работе В.Оксер, в будущем автор первого учебника по музыкальной литературе для музыкальных школ. Довелось поработать также музыкальным редактором Всесоюзного Радиокомитета.

Казалось бы, профессиональная деятельность обрела вполне чёткие формы и стабилизировалась. Однако в 1934 году Вера Семёновна вновь поступает в Московскую консерваторию теперь уже на историко-теоретический факультет и заканчивает его в 1939 году с отличием. Учится в окружении «звездного» (как сейчас модно говорить) состава студентов – Заруи Апетовна Апетян, Вера Андреевна Васина-Гроссман, Владимир Васильевич Протопопов, Валентина Джозефовна Конен… Такой смелый шаг 30-летней пианистки был не случаен. Со временем всё более осознавались пробелы в теоретическом образовании, усиливалось желание расширить сферу своей музыкальной деятельности. К тому же после бурного 15-летия всевозможных реорганизаций консерватория обрела, наконец, определённую структуру, в общих чертах сохранившуюся и поныне. Музыкально-теоретические предметы вели в те годы начинавшие свой путь в музыкальной науке и педагогике Лео Абрамович Мазель, Юрий Всеволодович Келдыш, Михаил Самойлович Пекелис, Сергей Сергеевич Скребков. Могла ли Вера Семёновна, всю жизнь стремившаяся к познанию нового, остаться в стороне! Она вспоминала, с каким увлечением выполняла задания по гармонии, полифонии, первый раз в жизни сочинила фугу (весьма удачную!) на тему Бетховена. Одновременно углублялась в философские проблемы. На консерваторском конкурсе «Эстетика русских символистов в свете Ленинского учения о философской реакции 1907-1910 годов (по работе В.И.Ленина «Материализм и эмпириокритицизм») работа Галацкой получила первую премию. А некоторое время спустя первую премию завоевала её дипломная работа на историко-теоретическом факультете «Фантастическая симфония Берлиоза и её роль в развитии программного симфонизма».

Не забывала Вера Семёновна и о своем фортепианном прошлом. Несколько лет работала на историко-теоретическом факультете консерватории пианистом-иллюстратором (ввиду отсутствия нынешней системы звукозаписи в то время существовала такая должность). Переиграла на лекциях бесчисленное множество оркестровой, оперной, инструментальной литературы. Помимо этого, состояла на службе в консерватории старшим лаборантом факультета, была лектором Московской филармонии. Остается лишь поражаться и восхищаться столь разносторонней творчески насыщенной жизнью консерваторской студентки, которая, будучи обременённой семьёй, умудрялась при этом всегда оставаться истинной женщиной, изящной, одетой со вкусом, по моде, А ведь в те годы добывание даже самой простой одежды превращалось в подвиг, что уж говорить о более элегантной! Вера Семёновна, смеясь, вспоминала, как она однажды простояла с раннего утра до позднего вечера в безумно огромной и очень нервной очереди, чтобы купить себе красивые туфли. И купила! Так в переплетении высоких научных проблем и бытовых житейских сюжетов протекала в те годы её жизнь.

В 1939 году подающую большие надежды музыковеда Веру Семёновну Галацкую принимают в аспирантуру и одновременно зачисляют педагогом истории музыки в ГИТИС и в Студию Станиславского. Блестяще сданы экзамены по кандидатскому минимуму, написана большая часть диссертации на тему «Роль и значение фортепианного концерта Чайковского в истории русской фортепианной музыки». В 1942 году должна состояться её защита. Все планы перечеркнула начавшаяся в 1941 году Отечественная война. Ушёл на фронт муж, прервалась работа над диссертацией, а её рукопись вместе с другими ценными научными материалами пропала бесследно. Но самое большое горе постигло Веру Семёновну в Сызрани, куда она была эвакуирована вместе с дочерью. Дочь Аллочка скончалась от дифтерита, потому что не было необходимых лекарств и некому было оказать квалифицированную медицинскую помощь. Обезумевшая от горя Вера Семёновна подаёт заявление в военкомат с просьбой отправить её на фронт, но получает отказ по состоянию здоровья. Тогда она идёт на медицинские курсы и работает медсестрой в госпитале. Жить в Сызрани становится всё более тяжело, терзает мысль о погибшей дочери. Вера Семёновна стремится вернуться в Москву, что в военное время было делом почти безнадёжным. Однако ей удалось преодолеть все препятствия. Здесь в Москве после недолгого пребывания в должности инспектора ГУУЗ'а (государственное управление учебных заведений) 1-го декабря 1942 года Вера Семёновна Галацкая зачислена педагогом истории музыки в Музыкальное училище при Московской консерватории имени П. И. Чайковского. С этим учебным заведением она связала свою судьбу до последних дней жизни. Именно здесь по её инициативе и при самом активном непосредственном её участии формируется принципиально новый курс для средних специальных учебных заведений – курс музыкальной литературы, который призван заменить прежнюю историю музыки. Дело в том, что в музыкальных училищах история музыки фактически дублировала консерваторский курс – та же проблематика, те же обобщения, только в адаптированном «разбавленном» виде. По мнению Веры Семёновны, подобные обобщения лишены смысла, если не основываются на подробном изучении музыкального материала в контексте тех общественно-исторических условий, в которых протекал жизненный и творческий путь его создателей. Концепцию курса следовало изменить, что и начала осуществлять на своих занятиях со студентами Вера Семёновна. Её педагогический опыт лёг в основу первых учебников по музыкальной литературе зарубежных стран, которыми и поныне пользуются студенты музыкальных училищ. Создавались учебники тяжело, писать их гораздо сложнее, чем обычные монографии, а, может быть, и научные исследования. К тому же идеологический прессинг, очень мощный и чрезвычайно опасный в сталинскую эпоху, требовал от автора серьёзных творческих жертв, особенно трудных для человека умного и независимого в своих взглядах и суждениях. Но учебники были крайне необходимы, и Вера Семёновна, отказавшись от других интересных творческих замыслов, в течение долгих лет упорно работала над своими учебниками, беспощадно критикуя себя, придираясь буквально к каждой написанной строчке.

Наконец, в 1952 году был издан первый написанный Галацкой учебник – «Музыкальная литература зарубежных стран» (Бетховен, Шуберт, Россини, Вебер, Мендельсон, Шуман, Шопен). Вскоре он был переведен на другие языки, издан в Болгарии, Китае, Чехословакии, Германии.

Второй учебник, в который вошли монографии «Бах», «Гендель», вышел из печати в 1957 году. В дальнейшем оба учебника неоднократно переиздавались, перерабатывались автором, дополнялись новыми разделами.

Находилось время и для других видов творческой работы. Вера Семёновна писала статьи, рецензии, научно-популярные брошюры, вела музыкально-образовательные передачи на радио. Бах, Гендель, Бетховен, Берлиоз, Шопен… Тщательно отобранный, безупречно выстроенный материал, великолепный текст. Вера Семёновна читала его сама, диктор ей был не нужен, голос звучал как у профессионального актера. В домашнем архиве Веры Семёновны долгое время хранились благодарственные письма радиослушателей. Вот фрагмент одного из них: «Ваши лекции кроме интереса доставили мне и настоящее наслаждение – в них подкупающая искренность и свежесть. Задушевность Вашей речи, какая-то своеобразная грация в манере неторопливого изложения, приятный тембр Вашего голоса произвели на меня чарующее и сильное впечатление. Мне хочется выразить Вам свое восхищение. Я просто большой любитель настоящей хорошей музыки, она занимает большое место в моей жизни, и каждая действительно хорошая передача меня радует и волнует (Евгений Женишек, Свердловск, декабрь 1955 года). Письмо же учителя математики Максимова из города Орджоникидзе завершалось словами: «Берегите себя для долгой и плодотворной работы с молодежью».

Думаю, легко представить восторг и благоговение, которое испытывали мы, студенты училища, слушавшие лекции Галацкой. Пропустить её занятия, опоздать на них – подобная мысль казалась кощунственной. Могла ли я сидя на этих занятиях, предположить, что пройдёт совсем немного времени, и Вера Семёновна Галацкая благословит меня, студентку теоретико-композиторского факультета консерватории, на должность преподавателя музыкальной литературы в консерваторском училище, доверит вести занятия у теоретиков и дирижеров-хоровиков, среди которых были такие в будущем известные музыканты, как Михаил Юровский, Николай Корндорф, Александр Пономарев! И не только благословит, но и станет моим наставником.

Так случилось, что, выйдя в начале 60-х годов на пенсию, Вера Семёновна спустя некоторое время вернулась в 1966 году в училище в качестве педагога-консультанта. С этого времени возникло в нашей Мерзляковке замечательное «Музлитературное братство» во главе с Верой Семёновной Галацкой. Постоянные творческие встречи с нею стали для всех нас своего рода аспирантурой, но в гораздо более высоком её значении, Все мы, обладая приличными знаниями и некоторым педагогическим опытом, всякий раз открывали для себя всё новые перспективы и возможности творческого поиска. Инициативе Веры Семёновны, казалось, нет предела. Интереснейшие идеи она щедро отдавала нам, могла размышлять о проблемах и содержании каждой темы курса бесконечно. Вера Семёновна точно знала, когда я возвращаюсь домой после занятий в училище, и только я переступала порог, как раздавался телефонный звонок. Домашние со вздохом говорили: «Тебя просит подойти к телефону Вера Семёновна», добавляя безнадёжно: « Может быть, все-таки сначала поужинаешь?» Разговор мог продолжаться час и более, а содержательность его не поддаётся никакой оценке.

Предлагая свои идеи, Вера Семёновна требовала затем их реального воплощения с максимальной степенью совершенства и, присутствуя затем на занятиях, строго и беспристрастно оценивала результат. Помню, когда она входила царственной походкой в класс, все преображались. Это было явление Мэтра, строгого, принципиального, требовательность которого проистекала из служения высокому профессионализму, не допускающему ни малейшей поблажки в избранном тобою деле. Для этого Вере Семёновне не требовалось никаких высокопарных деклараций, Её убежденность в правоте своей художнической позиции была настолько сильна, что ей верили беспрекословно, склоняя голову перед мудростью Мастера. Если же все-таки возникало какое-то несогласие, желание внести свои коррективы в концепцию той или иной темы, нужно было очень серьёзно до мельчайших подробностей продумать свою аргументацию. Своеволие не поощрялось. Один такой случай стоил мне целый месяц бойкота со стороны Веры Семёновны. Речь шла о форме показа оперы Глинки «Руслан и Людмила». Вера Семёновна предлагала выстроить тему по образно-стилистическим линиям, переплетая их по ходу показа. Я же, опасаясь, что наши студенты-теоретики не настолько хорошо знают музыкальный материал оперы, предлагала вначале пройти её последовательно, затем осуществить необходимые обобщения и уже тогда показать взаимодействие всех образных сфер. Так я, кстати, и поступила, в итоге потеряв на целый месяц своего любимого куратора, что меня достаточно сильно обескуражило. Примирение состоялось лишь после экзамена, когда студенты продемонстрировали-таки способность разобраться в сложных стилистических и образных хитросплетениях глинкинского шедевра.

По-иному мы работали с Верой Семёновной над «Борисом Годуновым». В середине 70-х как раз вышел из печати клавир оперы в редакции П. Лам-ма, а вслед за этим – подлинная партитура Мусоргского с комментариями Ллойд-Джорджа. В изучении этих материалов, штудировании трудов Б.Асафьева у нас не возникало никаких творческих разногласий, только бесконечный восторг и преклонение перед гением Мусоргского. Тем не менее, статью об опере «Борис Годунов», выходившую в сборнике «Методические записки по вопросам музыкального образования», Вера Семёновна заставила меня переделать трижды, прежде чем благословила на публикацию. А потом началась совместная работа над песнями Мусоргского, романсами Рахманинова, монографией «Чайковский». Славное незабываемое время! Каждая встреча, даже мимолетная, таила в себе радость открытия нового, мысль проникала всё глубже в богатейший мир музыки. Восхищала свежесть, непредвзятость суждений Веры Семёновны, способность в любом, пусть даже чуждом её мировосприятию художественном явлении увидеть перспективу. Помню, с каким интересом слушала она запись рок-оперы Уэббера «Иисус Христос – суперстар», восхищалась мастерством композитора, хотя своего отрицательного отношения к этому направлению в музыке не изменила.

Нынче, оглядываясь на прошлое, могу с абсолютной уверенностью утверждать, что не будь этих постоянных многолетних творческих встреч с Верой Семёновной, мое восприятие музыки в чем-то было бы иным. И не только музыки. Общение с Верой Семёновной будто снимало с глаз пелену, избавляло от зашоренности, пробуждало интенсивную работу мысли, формировало совершенно иную, чем прежде, концепцию жизни, отношение к профессиональной деятельности. Ведь очень легко остановиться на том, что наработал с годами, крутить как заезженную пластинку один и тот же текст, благо учебные программы на протяжении длительного времени остаются почти неизменными. Пребывание в «творческой мастерской» Веры Семёновны Галацкой выработало против этой опасности мощный иммунитет.

Замечательно в нашем общении было многое. Например то, что большинство встреч «Музыкально-литературного содружества» происходило в обстановке, лишённой какой-либо официальности – чаще всего дома у Веры Семёновны и Евсея Минаевича на Кутузовском проспекте, а весной, летом и обязательно в конце сентября, в день рождения Веры Семёновны – на даче в Ко-кошкино. Там в естественной непринуждённой обстановке и проходили обычно «заседания» комиссии музыкальной литературы. Серьёзные разговоры перемежались с шутками, пением советских массовых песен, сопровождались дружеским застольем, прогулками по обширному «лесосаду», в котором можно было не только полакомиться фруктами, но и набрать грибов. Случались весёлые казусы, вроде потери ключей от квартиры ночью в канаве на пути к пригородной электричке. А после успешной командировки в Тбилиси мы могли огорошить Веру Семёновну буйным исполнением грузинской пляски, сопровождая её набором оставшихся в памяти грузинских слов. Так что формальный стиль общения был всем нам совершенно чужд, и думаю, что это не могло не оказать влияния на общий характер работы в классе, строгий и живой одновременно.

Веры Семёновны Галацкой нет с нами уже более двадцати лет. Хочется верить, что нам, её ученикам и коллегам, удалось сохранить не только добрую память о светлом талантливом человеке, но и ту преданность любимому делу и творческое к нему отношение, которые, уходя, она завещала всем нам.

Грустно сознавать, что современное общество представляет собой иной социум, нежели поколение Веры Семёновны Галацкой. Скажут: другое время, другие социальные условия. Но мне кажется, что и в этих иных условиях Вера Семёновна не шла бы ни на какие компромиссы, ни на йоту не изменила бы своим художественным убеждениям и всё так же сурово и беспощадно выступала против фальши, халтуры, всё так же отстаивала бы высокую миссию своей профессии.




А.И. Лагутин. О Вере Семеновне Галацкой

В каждой специальности, даже самой узкой, есть свои кумиры. Их знают все представители профессии, ими восхищаются, перед их авторитетом склоняют головы. В училищной музыкальной литературе – это Вера Семёновна Галацкая. И никто не оспаривает её авторитет в данной области знаний и практической деятельности. Она стояла у истоков училищной музыкальной литературы, была одним из создателей учебного курса, занявшего видное место в профессиональной подготовке музыкантов.

Свой богатый педагогический опыт, своё удивительное слышание музыки она перенесла в учебное пособие, ставшее первой подобного рода книгой, образцом для всех последующих работ в данной области. Читая текст учебника, слышишь голос Веры Семёновны, представляешь её манеру вести занятие. В своём деле она была настоящим артистом – даже в классе появлялась как артист, выходящий на сцену. Она в полной мере владела как искусством переживания, так и искусством представления, что ценил в актёрах Станиславский. Педагогический монолог Веры Семёновны никогда не был бесстрастным – за любой высказанной мыслью скрывались эмоции всех оттенков. В то же время огромное мастерство педагога-лектора позволяло ей «изобразить» чувства, когда этого требовало содержание рассказа. Единство тона и смысла всегда отличало её речь в любой аудитории – в классе или на педагогических встречах.

Уроки Веры Семёновны – это уроки музыки. Музыка звучала в её речи, класс наполнялся звуками, когда она садилась за рояль. В такие минуты она чувствовала себя как-то по-особенному царственно. Рояль подчинялся ей без сопротивления. И с каким удовольствием она играла: будь то Бах или Шопен, соната Бетховена или оперный клавир! Её урок напоминал публичный концерт. Слово и музыка, сливаясь, пробуждали у слушателей тот круг эмоций, который позволял проникнуть в звуковой смысл сочинения, предварительно прокомментированного, проанализированного искусным мастером. Вера Семёновна создала стиль «музлитературного» анализа, отличный от чисто теоретического. Теперь он принят всеми её многочисленными последователями. И всё же стоит сказать, что Вера Семёновна была и остаётся неподражаемой.

Сейчас трудно установить, с чего всё началось, как пришла Вера Семёновна к музыкальной литературе. Во всяком случае, в нашем училище она начала работать в трудном 1942 году и сразу же ввела в учебный процесс музыкальную литературу, заменив существовавшую прежде историю музыки. По её убеждению, музыкальная литература в большей степени отвечала специфике обучения в среднем звене профессионального образования.

Недюжинный музыкальный дар и педагогическая интуиция Веры Семёновны подсказали ей то соотношение музыки и знаний о музыке, теории и истории, которое определило содержание и методику музыкальной литературы как автономного и цельного учебного курса, отвечающего традициям отечественной музыкальной педагогики и требованиям времени.

Высокий профессионализм, разносторонняя культура, педагогическая этика Веры Семёновны сделали её духовным наставником молодёжи, Личностью с большой буквы. Притом она оставалась вполне приземлённым человеком, которому были доступны и радости жизни, и огорчения- в годы ее учительства их было немало. Остро воспринимая жизнь, все перепады общественной атмосферы, Вера Семёновна всегда придерживалась жизненной позиции, которая сформировалась у неё под влиянием полученного воспитания и общения с людьми, её окружавшими. Она никогда не подстраивалась под модные или господствующие суждения, не скрывала своё отношение к происходящему, если оно было ей чуждо и, тем более, вызывало неприятие. Она умела возмущаться, когда что-либо её задевало, и искренне радовалась всякому проявлению незаурядного, талантливого. Она любила способных и умных учеников и удивлялась действиям администрации, терпящих нерадивых и бесталанных.

К сожалению, мне не довелось изучать музыкальную литературу под руководством Веры Семёновны. Но я многому у неё научился. Более четверти века совместной работы в Академическом училище – и когда Вера Семёновна вела учебные курсы, и позже, когда была консультантом-наставником, – были для меня большой школой культуры, профессионализма, душевной щедрости. Многое давала и общение в неформальной обстановке. Ко мне она относилась очень доброжелательно, называла по имени и даже как-то ласково и всегда хотела видеть меня, когда коллеги собирались у неё дома или на даче. В моей памяти Вера Семёновна оставила яркий след как Личность, как Учитель. Я и теперь, по прошествии четверти века, порою вижу её, слышу голос её, представляю идущую по коридору второго этажа и открывающую дверь в класс, за которой начнётся священнодействие.

Добрые отношения были у Веры Семёновны и с коллегами по работе – принципиальные в деловых вопросах и удивительно человечные во всех иных.

Оценивая уже с позиции сегодняшнего дня заслуги Веры Семёновны перед отечественным музыкальным образованием, можно утверждать, что она создала целую педагогическую школу. Её ученики исполнительских специальностей, музыковеды и композиторы, последователи в преподавании музыкальной литературы должны помнить и чтить имя Веры Семёновны Галацкой, которым по праву гордится наше учебное заведение.




И.В. Охалова.  Бах, Шопен, Шостакович

Жизнь Веры Семеновны – музыканта, педагога, исследователя – немыслима вне Баха. Здесь не идет речь просто об одном из любимых композиторов, но о чем-то самом главном, что лежало в основе ее восприятия музыки вообще – баховская глубина, универсализм, масштаб и всеохватность. Вера Семеновна слышала «баховское» в Шопене и Шуберте, Моцарте и Бетховене, и в первую очередь, в Шостаковиче. В своих «баховских» параллелях она всегда шла дальше «похожих» интонаций, мотивов, способов развития мысли и т. д. В ее сознании «баховский мир» существовал как некое основание музыки вообще, нечто вечное и продолжающее развиваться за пределами своей эпохи. Так она слышала глубокое внутреннее родство коды «Хроматической фантазии» и финала Шестой симфонии Чайковского, Crucifixus мессы и ми минорной прелюдии Шопена.

Сам подход к произведению как целостному организму опирался на это баховское основание – тема, как нечто абсолютно индивидуальное, неповторимое и процесс развития, как путь темы с его изгибами, фазами, кульминациями и т. д. Вслушиваясь в отдельные элементы баховской «речи», выразительность тональностей, мотивов, ритмоинтонаций, фактурных рисунков, она всегда исходила из целого, в котором эти детали обретали свой смысл. В своих выводах она неизменно приходила к большим обобщениям, в которых раскрывалось величие, человеческая значимость и необходимость явления. Порой она прибегала и к евангельским ассоциациям («тема креста», «шествие на Голгофу» и др.). Однако музыка Баха никогда не превращалась для нее в «иллюстрацию» духовных символов и сюжетов. И не потому, что в те годы подобные параллели не поощрялись, а порой и запрещались. В самой музыке Баха она слышала нечто огромное, беспредельное, в которое могли входить и духовные мотивы, но только как один из возможных аспектов восприятия, который далеко не всегда приближает, а порой и уводит от существа явления. То же самое можно сказать и о «числовой символике», в которой она видела нечто абстрактное, надуманное и далеко отстоящее от «живой» музыки.

Невозможно забыть как Вера Семеновна играла Баха, как, впрочем, и все, что она играла. Это крайне трудно передать словами. Можно только благодарить судьбу, за то, что многим людям – ученикам, друзьям, коллегам – посчастливилось это услышать. Здесь речь идет о чем-то большем, нежели прекрасное владение инструментом, масштаб и наполненность звучания, особое прикосновение, хотя все это было ей присуще. Главное и самое потрясающее впечатление было связано с беспредельной глубиной и внутренним богатством, мудростью большого музыканта, говорящего звуками о самом сокровенном и необходимом. Органная фантазия Баха, тема «хроматической фуги», начало мессы и «Страстей по Матфею», – все, к чему бы не прикасались ее чуткие руки, обретало свой истинный смысл. В последние годы жизни она все реже подходила к роялю и нередко говорила о том, что не может играть для себя, что ей совершенно необходим сопереживающий слушатель. Этот человек с исключительной чуткостью, порой мучительно переживавший все происходящее в мире, сам остро нуждался в таком сопереживании…

Вера Семеновна с большой критичностью относилась к интерпретации Баха. Так она всегда советовала слушать Crucifixus из мессы в исполнении хора под управлением Роберта Шоу, в котором находила естественное движение – сдержанное, скорбное, действительно подобное сарабанде. Та же музыка в исполнении Караяна представлялась ей слишком подвижной и энергичной. «Хорошо темперированный клавир» она предлагала слушать в исполнении своего учителя Фейнберга. Здесь она особенно ценила одухотворенную поэзию прочтения, интенсивность внутреннего движения, бесконечное богатство образных, психологических нюансов. Огромное впечатление произвело на нее исполнение Эдвином Фишером «Хроматической фантазии и фуги». Хотя самое начало фантазии представлялось ей несколько иным – более экспрессивным, пламенным, дерзновенным.

В курсе музыкальной литературы она считала баховскую тему действительно первой, самой капитальной и серьезной, от которой во многом зависело будущее развитие молодых музыкантов. И здесь она выдвигала самые строгие профессиональные требования, порой не считаясь с возрастом, уровнем подготовки и т. д. Она была абсолютно убеждена в том, что прочная «баховская школа» со временем принесет свои плоды.

Шопен входил в ряд самых «главных» композиторов Веры Семеновны. Для нее это было явление универсальное, подобное Баху, Бетховену, Чайковскому и Шостаковичу, «прекраснейшее откровение искусства». Для нее это было и абсолютно уникальное явление, в котором она видела редчайшее, единственное в своем роде равновесие всепроникающего лиризма и трагедийного начала. Подобно Шуману, она обостренно воспринимала «бетховенское» в музыке Шопена и часто повторяла слова Шумана – «Шопен ввел бетховенский дух в концертный зал».

Вера Семеновна совершенно справедливо считала Шопена одним из самых сложных явлений в музыке, а углубленное изучение его произведений – абсолютной необходимостью для воспитания молодых музыкантов, независимо от их профессии. В том, что она писала и говорила о Шопене, никогда не было упрощенного разделения на Шопена «трагедийного» и «идеально-прекрасного», Шопена – мастера крупных форм и изысканных миниатюр. В ее представлении музыка Шопена являла собой огромный целостный мир, в котором минуты высшего счастья оборачивались трагедией, а трагедия порождала более чистое и возвышенное ощущение прекрасного. Вера Семеновна оставила множество замечательных, без преувеличения совершенных анализов музыки Шопена. Глава о Шопене в ее учебнике принадлежит к лучшему, что до сих пор сказано и напи-сано о Шопене. Это поистине законченное художественное произведение, удивительный пример абсолютного единства внутреннего слышания музыки и точно найденных словесных характеристик, которые сами пронизаны духом высокой поэзии и правды.

Для Веры Семеновны не существовало «главных» и «второстепенных» произведений Шопена. Вероятно, никакой, даже самый продолжительный по времени лекционный курс, не мог бы вместить всего, что она знала о Шопене. Отсюда особая весомость и значимость каждой мысли, каждого слова, ибо за этим стоял огромный пласт невысказанного и, быть может, словесно невыразимого. Порой она страдала и мучилась от невозможности высказать это самое глубинное, сокровенное… И точно так же она безмерно радовалась, когда все же удавалось найти необходимое слово и щедро делилась с нами, ее учениками и коллегами, этой радостью открытия.

Несомненно, были у Веры Семеновны и «самые любимые» произведения Шопена. Это поздние мазурки, ноктюрн ми-бемоль мажор, ор. 55, этюд фа минор (первый из трех «дополнительных»), представлявшийся ей близким элегической лири-ке Рахманинова. Подлинным откровением и одним из самых ее любимых произведений вообще был экспромт соль-бемоль мажор. Невозможно забыть как она играла кантабильную среднюю часть, играла так, словно рассказывала музыку Шопена – проникновенно, полностью погружаясь в стихию этой прекрасной мелодии, которая вновь и вновь возобновлялась и казалось могла звучать бесконечно…

В том огромном мире музыки, в котором жила Вера Семеновна, совершенно особое и, быть может, исключительное место занимал Шостакович. Это был действительно ее композитор – исключительно близкий по духу, характеру образного мышления, ощущению времени и глубокой сопричастности ко всему, что происходило в окружающей жизни. Вера Семеновна воспринимала творчество своего современника как подлинный «документ эпохи». Вероятно, столь обостренное в ней самой чувство современности побуждало вновь и вновь обращаться к Шостаковичу. Шостаковичу трагедийному, философски-созерцательному, классически ясному, юмористическому, самоуглубленному и открытому всему миру. Вера Семеновна постигала всю необъятность этого гения, подобного Баху. Постигала особую, ни с чем не сравнимую красоту его музыки, ее возвышенный строй, богатство ассоциаций и абсолютную неповторимость его речи. Музыка Шостаковича была для нее совершенно необходимой частью жизни – предметом бесед, долгих и порой мучительных раздумий, источником радости и страданий. Невозможно забыть, как она слушала эту музыку – слушала так, словно сама ее написала. Невозможно забыть и то, как она играла Шостаковича – сосредоточенно, возвышенно, благородно, мудро. Во всем этом была какая-то совершенно неповторимая, сокровенная истина и простота.

Последней работой Веры Семеновны была статья о Фортепианном квинтете Шостаковича. Это действительно плод всей ее жизни и судьбы. Судьбы исключительно талантливого музыканта и человека, претерпевшего немало трагических испытаний и, быть может, поэтому так ценившего все прекрасное в мире. Замечательной особенностью характера Веры Семеновны была постоянная потребность делиться своими творческими идеями. В особенности во всем, что касалось Шостаковича. Работа над статьей о Квинтете была для нее и величайшей радостью, и постоянным источником мук и терзаний. Об этом говорят сами страницы текста – вот ее мысль движется ясно и свободно, вот возникает внутреннее препятствие и текст превращается в «черновик» в полном смысле этого слова. Вера Семеновна во всем оставалась музыкантом. Так для нее было совершенно необходимо «слышать» свой текст, словно речь шла не о статье, но о музыкальном произведении. Поэтому она часто просила читать вслух, особенно те фрагменты, которые она считала неудачными. В этом восприятии «с голоса» она мгновенно находила то, с чем никогда не могла смириться – «пустые» слова, общие фразы, «ремплиссажи», длинноты и т.д. и т.п. Она стремилась найти, и в конце концов, находила те «единственные», правдивые и убедительные слова, которые действительно «раскрывали явление», как она любила повторять. И когда то единственное, необходимое слово было найдено, она радовалась так, как умела радоваться только она… Она не терпела никакой «приблизительности» в искусстве, в жизни, в человеческих отношениях. И вот это обостренное ощущение правды – не точности, а именно правды, хранящей в себе и некую тайну, и нечто глубинное, невыразимое – осталось самым ярким и значимым воспоминанием об этом уникальном музыканте и человеке.




Е.М. Царева  Вместо заключения

Когда, собирая материалы для этой книги, я прочитала воспоминания моих коллег, меня поразило, насколько ярко отпечатался образ Веры Семеновны в глазах, сердцах, умах знавших и до сих пор любящих ее людей. Рельефность, яркость, четкость контуров – это свойства самого образа Веры Семеновны, ее речи, поступков, мыслей. Это не означало отсутствия светотени, тонких нюансов. Это не означало и отсутствия сомнений, и уж, конечно, поисков, а также колоссального внутреннего напряжения. Она жила словно «под током». От «тяжелого характера», который отмечали многие, особенно те, кому не открывалась ее внутренняя сущность, больше всех страдала она сама. Наделенная безмерной остротой переживания – музыки, судьбы близких ей людей, особенно детей, судьбы своей страны, она была движима и стремлением к деятельности, к вмешательству в то, что она могла исправить, улучшить. Стремилась она также и к тому, чтобы втянуть в это всех, кого любила, любила свойственной ей требовательной, деятельной любовью. «Покой нам только снится» – это могли сказать многие из ее окружения.

Я думаю, что страстное желание Веры Семеновны помочь молодым людям осуществиться было отчасти связано с тем, что ее собственный творческий потенциал все-таки не реализовался полностью. А он был поистине огромен. Душа артиста и ум мыслителя – замечательные качества, обладать которыми можно пожелать всем преподавателям музыкальной литературы, но Вере Семеновне было все же тесно в рамках любимого предмета. Своего рода выход за эти пределы, сочетавшийся вместе с тем с внутренним наполнением его собственного объема, как раз и осуществился в ее деятельности педагога-консультанта. Желая сохранить для Училища Веру Семеновну, когда та уже не могла по состоянию здоровья вести занятия с группами, наш директор, Л.Л. Артынова, изыскала возможность ввести для нее такую должность. Это была действительно счастливая мысль, блестяще воплощенная в жизнь Верой Семеновной. Ведь фактически была создана, как совершенно точно определила в своих воспоминаниях О.И. Аверьянова, уникальная «творческая мастерская», глава которой руководил разнообразными и соотносящимися друг с другом формами деятельности педагогов и студентов. Основная задача заключалась в усовершенствовании спецкурса и подготовке молодых педагогов к его проведению. Тематическим полем была вся программа курса музыкальной литературы. Работая индивидуально с каждым педагогом, готовившим ту или иную тему, Вера Семеновна стимулировала также его творческую энергию для создания статей (они печатались в научно-методических сборниках), учебных пособий. Так, ей принадлежал план второго выпуска «Музыкальной литературы зарубежных стран» (этот недавно вышедший из печати учебник был написан И.В. Охаловой, И.М. Молчановой и Г.В. Ждановой более 15 лет назад). Параллельно шла работа и над собственными учебниками и статьями.

Хочу выделить несколько идей Веры Семеновны – их можно назвать методическими, хотя ей бы наверняка не понравилось это определение. Некоторые из них намного опередили свое время. Это прежде всего ликвидация искусственных границ между зарубежной и русской музыкой, необходимость создания у студентов представления о едином пространстве европейской культуры, что не только не исключает, но, наоборот, способствует выявлению национального своеобразия русской, а также, например, французской или немецкой музыки. Вера Семеновна считала, что для этого каждый преподаватель должен свободно владеть материалом всего четырехгодичного курса. С тех пор у нас установилась соответствующая практика «сквозного» чтения курса одним педагогом – разумеется, при возможности и других вариантов. Это способствовало, в частности, углублению внимания к проблемам исторического развития того или иного жанра, которые всегда волновала Веру Семеновну. Так, одной из них представала очень глубоко продуманная ею история фортепианной сонаты, начинавшаяся со введения в учебный курс сонат Д.Скарлатти и К.Ф.Э.Баха и охватывающая далее подробно разработанный материал сонат венских классиков (особенно, конечно, Бетховена, где фигурировала, например, такая не традиционная для учебных программ соната, как ор. 26), Шумана, Шопена и, далее – Скрябина и Прокофьева.

Говоря о проблеме жанров, я уже коснулась еще одного принципиального вопроса, связанного с расширением учебного материала (по сравнению с существовавшими программами), особенно в музыке XX века. Поздний Скрябин, произведения Рахманинова зарубежного периода, фортепианные сонаты Прокофьева, симфонии и камерные ансамбли Шостаковича, некоторые сочинения Малера – все это слушалось, игралось, обсуждалось, и, что особенно важно, при этом осуществлялся отбор необходимого материала для показа на уроках. «Сплошная импровизация» – с этих слов Веры Семеновны обычно начинался «разнос» уроков, которые ее не удовлетворяли. Выделю также вопрос о формах работы студентов. Вера Семеновна считала, что студенты (особенно на младших курсах) еще не готовы к созданию полноценных курсовых работ и отдавала предпочтение введенным ею семинарским занятиям, к которым студенты готовились под руководством педагогов (с некоторыми из них занималась сама Вера Семеновна). Лучшие работы выносились на ежегодные итоговые конференции всего теоретического отделения. Тематика семинаров естественным образом вырастала из материала, накопленного при разработке различных проблем спецкурса и не вошедшего в основной корпус занятий. Она отражалась также в методических статьях педагогов, в том числе и самой Веры Семеновны. Так, всегда волновавшая ее проблема концертности и концертных жанров получала освещение в семинарах первокурсников, где подробно разбирались некоторые концерты Моцарта и Бетховена. Этот опыт был обобщен в статье И.В. Охаловой для научно-методического сборника «Вопросы музыкальной педагогики» (Вып.З, М, 1981); там же была напечатана статья старейшего педагога нашего Училища Л.Л. Рыцлин о Третьем концерте Рахманинова, тогда еще только постепенно входившем в учебный курс. Особое внимание уделяла Вера Семеновна камерным ансамблям с участием фортепиано. Ее собственная замечательная статья о Квинтете Шостаковича (в том же сборнике) выросла из разработки материалов для семинарских занятий, посвященных трем Квинтетам: Шумана, Танеева и Прокофьева – они проводились в качестве итоговых на IV курсе. Так соединялись все русла работы «творческой мастерской».

Сейчас, когда уже более двадцати лет отделяет нас от тех времен, когда разворачивалась деятельность Веры Семеновны (ее пик пришелся на 1970-е годы), можно увидеть, что неутомимая пульсация ее научной и педагогической мысли нашла свое продолжение и развитие далеко за пределами преподавания музыкальной литературы в Училище. Позволю себе рассказать две истории. Одним из жанров, требовавшим, по мысли Веры Семеновны, необходимости очень внимательного «прочтения» на протяжении курса русской музыкальной литературы XIX века, был романс. Готовя со мной тему «Русский бытовой романс», она изучила очень большой музыкальный материал, остановив особенно пристальное внимание на романсах А.Е. Варламова (возможно, что здесь сыграл свою роль вступительный раздел работы Б.В. Асафьева об «Евгении Онегине»). Сделанная ею подборка романсов Варламова совершенно по-новому осветила облик гениального мелодиста, «русского Беллини» (см. особенно «Луч надежды»), замечательного интерпретатора поэзии Лермонтова («Ангел», «Молитва») и Фета (не только «На заре ты ее не буди» но и далеко выходящий за пределы бытового романс «Давно ль под волшебные звуки»). Эта подборка легла в основу концертной программы, с которой неоднократно выступала в московских залах певица О.А. Седельникова. Думаю, кроме того, что подготовленные мною в то время занятия на спецкурсе по названной теме несли в себе то «зерно», которое несколько лет спустя «проросло» в дипломной (уже консерваторской) работе нашей выпускницы Ольги Хвоиной о романсах А.А. Алябьева, за которой последовала кандидатская диссертация о русском романсе глинкинско-пушкинской поры. Когда теперь я занимаюсь с III-м курсом теоретиков, я всегда прошу Ольгу Борисовну провести уроки по этой теме…

Другая история почти сразу уводит нас из Училища. Доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории Константин Владимирович Зенкин никогда здесь не учился. Но, выбирая перед окончанием Консерватории тему для дипломной работы, он горячо откликнулся на мое предложение остановиться на прелюдиях Шопена. Меня к такому предложению, конечно же, побудил глубочайший интерес, вызванный размышлениями Веры Семеновны о музыке Шопена, особенно об интонационном содержании прелюдий, их внутреннем устройстве, характере контрастов и общей динамике цикла ор. 28. Она чувствовала в них некий ключ – и к музыке Шопена в целом, и вообще к романтической музыке. «Зерно» упало на очень благоприятную почву: за дипломной работой последовала кандидатская диссертация о фортепианной миниатюре Шопена, а затем и докторская – о путях развития фортепианной миниатюры и романтизме (обе опубликованы также в виде книг)…

…Рассказывать дальше о Вере Семеновне означало бы рассказывать о себе, потому что постепенно наши жизни переплелись очень тесно. Я уверена, что многое из того, что было заложено в нас Верой Семеновной, будет прорастать еще долго, переходя от поколения к поколению. Память о ней не может иссякнуть: она всегда будет жить в нашем любимом деле, в наших учениках.




Календарь концертов

Сентябрь 2019
ПнВтСрЧтПтСбВс
26
27
28
29
30
31
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
1
2
3
4
5
6

 

Ансамбль ПРЕМЬЕРА

 

 

 

 

Как вы оцениваете сайт?

лучше всех

отлично

хорошо

удовлетворительно

плохо

Написать отзыв »

© Вебстудия ФГБПОУ «Академическое музыкальное училище при МГК имени П.И.Чайковского», 2006-2019
Москва, 121069, Мерзляковский пер., д. 11. Тел.: +7 (495) 691-05-54

Меню сайта

закрытьМеню сайта

Сведения об образовательной организации

Отделения

Отделение по международной работе и платным формам обучения

История Училища

Абитуриентам ШКОЛЫ

Абитуриентам УЧИЛИЩА

Студентам

Методика

Музыкальная школа

Сектор педагогической практики

Конкурсы и фестивали

Проекты

Мультимедиа

Масс-медиа

Концерты

Библиотека

Общежитие

Архив

Противодействие коррупции

Обработка персональных данных