Мерзляковский пер. 11

Москва, 121069,
Мерзляковский переулок, д. 11

(495) 691-05-54


Рассказать друзьям:

Главная / История Училища / Дорогие имена / Фишман Н.Л.


Н.Л. ФишманФИШМАН Натан Львович

(1909-1987)

Музыковед, текстолог, пианист. Заслуженный работник культуры РСФСР (1968). Доктор искусствоведения (1968). Ученик М.Л. Пресмана и Л.В. Николаева (фортепиано).

В 1927-1933 гг. концертировал.
С 1939 по 1976 год вел класс фортепиано в Музыкальном училище при Московской консерватории.

В 1951-78 гг. был старшим научным сотрудником Государственного центрального музея музыкальной культуры им. М.И. Глинки. Основные работы посвящены творчеству Л.Бетховена. Крупный вклад в современную Бетховениану – его расшифровка, публикация и исследование «Книга эскизов Бетховена за 1802-1803 гг.» (М., 1962); полное собрание писем Бетховена (М., 1970, 1977, 1986). Редактор-составитель ряда изданий, посвященных творчеству Бетховена. Автор книги «Этюды и очерки по Бетховениане» (М., 1982).


Н.Фишман. «Ни одного дня без строчки...» (Рассказ о книге эскизов Бетховена) //Наука и жизнь, № 5, 1970.
 



Из воспоминаний о Н.Л. Фишмане

МУЗЫКАНТ, УЧЕНЫЙ, УЧИТЕЛЬ… Памяти Н.Л. Фишмана

Имя Натана Львовича Фишмана давно уже внесено в разноязычные музыкальные энциклопедии и словари. Заглянув туда, можно узнать о главных вехах его жизненного пути, о трудах, составивших его славу ученого, о наградах и званиях. Но там не сказано и не могло быть сказано то, что для людей, встречавших и знавших его, было отнюдь не менее важным: каким он был замечательным и пленительным человеком.

«Был»… В июне этого года [статья написана в 1987 году – webmaster] ему исполнилось бы – семьдесят восемь. Не стало его – в ноябре.

Эти заметки – своего рода реквием, переплетенный с воспоминаниями. Мне на долю выпало счастье общаться и работать с Натаном Львовичем последние несколько лет его жизни. Человек, музыкант, учитель и ученый были в нем поистине друг от друга неотделимы, и суть его личности, возможно, и заключалась в светлой и полнозвучной гармонии всех этих качеств, слитых вместе, как тоны аккорда. И как бы ни были порой тяжелы обстоятельства его внешней, материальной, обыденной жизни, гармония его личности – гармония, для выражения которой подходит, пожалуй, краткое слово «мудрость» – осеняла окружающих, и до сих пор продолжает вспоминаться как чудо, столь редкое в наш прозаический и дисгармоничный век. И хотя говорится, что бессмертие человека – в его делах, оно ещё – и в памяти, в отзвуке, бередящем душу…

Память самого Натана Львовича была поразительной. Острота и живость её сочеталась в нем с умением мастерски и ярко рассказывать, и в этих рассказах воочию представало то, что для нас уже зовется – историей, а для него было просто – жизнью. Так, он помнил начало Первой мировой войны, хотя ему в то время было лишь пять лет. Рассказывал, как в грозные годы Гражданской войны, когда его родной город Баку много раз переходил из рук в руки и одна резня сменялась другой, он, ещё мальчик, бегал по улицам, распевая «Интернационал», и ходил на уроки музыки под свистящими над головой снарядами. «Все так ходили», – говорил он, не желая хвастаться собственной храбростью, – «все знали, что эти снаряды в городе не упадут, потому что летят дальше: сверху стреляли не по городу, а по позициям противника. Так вот и ходили. И действительно было не страшно – привыкли»…

Однако там, в Баку, он был однажды на волосок от смерти: налетчик-турок принял игравшего во дворе чернявого мальчика за армянина и уже приставил к его виску пистолет – но спасло вмешательство хозяйской дочери. «Если б она не увидела этого и если б сошла вниз минутой позже – меня бы пристрелили», – вспоминал Натан Львович со спокойной улыбкой.

Свой путь в музыке он начинал как многообещающий пианист. Рано начал выступать, рано – давать уроки. Трудно, наверное, сосчитать, сколько людей так или иначе соприкоснулось с ним как учителем фортепианной игры – таковых были десятки, и только среди московских музыкантов можно назвать педагогов училища при консерватории – Л.B. Мохель, Е.М. Цареву, Г.В. Жданову; педагогов консерватории – Н.С. Качалину, Т.Н. Дубравскую; органиста В.Тебенихина, композитора В.Рябова…

Учителями самого Натана Львовича были в Баку – M.Л. Пресман, а в Ленинградской консерватории – Л.В. Николаев, который был для своих учеников не просто профессором, но – образцом человека и Ленинград, 1931 г. Лев Хозин, Л.В. Николаев,  Н.Л. Фишман и Яков Левмузыканта, истинным старшим другом . Что же касается теории и истории музыки… Натан Львович однажды признался: «Когда я учился в Ленинграде, у нас всё обучение велось совсем по-новому. Никто не решал никаких задач – это считалось, понимаете ли, чуть ли не неприличным. Мы без конца слушали музыку, и наши педагоги без конца говорили о ней, говорили очень умно, интересно, увлекательно. И педагоги были замечательные – Резанов, Тюлин … Но сейчас от всего этого ничего в памяти не осталось. Зато вот когда я учился в Баку, а было это лет пятьдесят… нет, больше, чем пятьдесят лет тому назад – был у нас такой старенький профессор Карагич, и он, знаете ли, заставлял нас фуги писать. И я Вам скажу, что мне это дало больше, чем все эти разговоры».

«Разговоры», однако, и оказались в те бурные годы пробным камнем музыкантской и человеческой позиции молодого талантливого пианиста. Во время засилия РАПМа в Ленинградской консерватории устраивались «музыкально-политические диспуты». Со сцены неслись печально известные «ультрареволюционные» призывы и лозунги, а всё понимавшие профессора не пытались поставить крикунов на место, опасаясь прослыть «врагами», поборниками «буржуазной культуры» и т.п.

Темой одного из подобных диспутов было отношение революционных музыкантов к Шопену, и докладчик с азартом уверял аудиторий, что играть Шопена, пожалуй, всё-таки можно, но следует вкладывать в интерпретацию … классовое презрение к этой «буржуазной» музыке.

Студент Фишман был единственным, у кого достало смелости подняться на сцену и дать отповедь этой псевдореволюционной ахинее. В те годы в обучении широко применялся так называемый «бригадный» метод, и в своей студенческой «бригаде» Фишман был ответственным за общественно-политические дисциплины – так что классиков марксизма он знал назубок и громил своего противника с полным пониманием дела.

Со сцены он сошел – победителем. Однако тотчас началась травля, и если бы не самоотверженное заступничество Николаева, дошедшего до очень высоких инстанций, Фишману не дали бы даже доучиться на последнем курсе консерватории.

Полагая, что справедливость восторжествовала, Натан Львович, мечтавший о деятельности концертирующего пианиста, на которую по своему дарованию имел несомненное право, отклонил предложение из родного Баку стать педагогом Азербайджанской консерватории. И уж никак не ожидал, что при распределении его явно демонстративно направят в какую-то глухомань на работу, никак не отвечающую его музыкантскому уровню, И он обратился в военкомат и попросил взять его в армию. «А после этого, – рассказывал он, – я уже не мог выйти на сцену и сесть за рояль. Что-то мешало. Не мог».

Встреча в кабинете директора Московской консерватории по случаю Всесоюзного совещания директоров консерваторий, на котором Н.Л. Фишман выступал с основным докладом. 1940 г. В.Д.Владимирский, К.Н. Игумнов, А.Б. Гольденвейзер, ?, И.В. Способин, М.С. Пекелис, Н.Л. Фишман, Йозеф Кофлер (Львов)

…Всё равно, даже очень много лет спустя, стоило Натану Львовичу прикоснуться к клавишам – взять хотя бы несколько нот – становилось ясно, что он обладал совершенно особым отношением к инструменту и звуку. Каждая нота была наполнена певучим смыслом, каждый мотив излучал духовное напряжение. В последний, самый болезненный и тяжелый год его жизни, рояль был ему – как незаменимый и всё понимающий друг, к которому он обращался почти ежедневно. Но на людях – да, не играл, и только ученики могли составить о его игре хоть какое-то представление…

К концертной карьере он вернуться не смог. А потом философски счел, что всё обернулось – к лучшему. Потому что если бы он остался действующим артистом, вряд ли судьба привела бы его в Музей имени Глинки и вряд ли вложила бы в руки – Книгу эскизов Бетховена.

Артисты фронтового филиала малого театра на полуострове Рыбачьем/ Северный флот. Лето 1944 г.

Но до Музея и Книги эскизов в его жизни было много важного и интересного. Работая на, казалось бы, чисто «чиновничьих» должностях, он продолжал ощущать себя музыкантом и имел удовольствие общаться по делам музыкального образования с такими людьми, как Н.Я. Мясковский и А.Б. Гольденвейзер. В 1940 году он ездил во Львов перестраивать там на новый, советский лад систему музыкального образования и был очень тепло встречен коллегами-музыкантами, из которых в следующем, 1941 году, уцелела лишь Зофья Лисса, пешком бежавшая от фашистских оккупантов в Киев – остальные были расстреляны. А Фишмана начало войны застало в командировке в Туркмении. Десять дней поезд полз до Москвы, пропуская на разъездах эшелоны с солдатами. В Москве Натан Львович немедленно ринулся в военкомат, но на фронт не попал: по распоряжению правительства его направили в Комитет по делам искусств. Однако войну он видел, и видел близко: руководя фронтовым филиалом Малого театра, он возил своих артистов в самые горячие и опасные точки . Уже в конце войны случилось так, что он въехал со своей бригадой артистов в Ригу… минут на сорок раньше, чем в город вошли части Советской армии, бившей фашистам в тыл.

Вечер встречи воспитанников и педагогов училища. Май 1966 г. Вл.В. Протопопов и Н.Л. Фишман. фото Е.Сосновского

И только несколько лет спустя, оставив Малый театр, где Натан Львович заведовал музыкальной частью, он пришел работать в Музей музыкальной культуры имени Глинки на должность ученого секретаря. Первое, что он решил сделать – ознакомиться с фондами музея, увидеть своими глазами, с какими материалами ему предстоит иметь дело. Тут он и встретился – с Книгой эскизов. И был до глубины души потрясен. (Сам Натан Львович, рассказывая о своей первой встрече с бетховенской рукописью, употреблял другое, более сильное, но менее стильное слово… «Я – обалдел», – говорил он, и это слово звучало в его устах тем более впечатляюще, что обычно он чурался жаргона и говорил так же, как и писал – ясно, просто, спокойно. Но это его «я обалдел» было, пожалуй, уместно, поскольку – точно). Он был действительно ошарашен тем, что держит в руках объемистую тетрадь, исписанную Бетховеном, на страницах которой – кляксы с его пера, капли сала – с его свечи, и всё это – как будто только вчера возникло. И на первых же строках – узнаваемые очертания музыки, игранной и переигранной, и всё-таки в чем-то новой: эскизы к скерцо восемнадцатой сонаты (ор. 31 №3). Запись, довольно легко разбираемая и интригующе расходящаяся с окончательным вариантом. Ключ от сокровищницы, в которую доселе никто почему-то не дерзал проникать.

Натан Львович не собирался становиться бетховеноведом (это слово вообще ему не нравилось; он предпочитал говорить – «бетховенист»).

25 мая 1967 г. Защита диссертации. Во время выступления оппонента Мазеля: ?, Орвид, Ройзман, Кельдыш, Фишман

Он думать не думал о каких-то научных лаврах и даже не помышлял о публикации своих первоначальных изысканий. Как одержимый, забывая об отдыхе и порой навлекая на себя недовольство начальства (ведь в обязанности ученого секретаря вовсе не входила расшифровка Книги эскизов), всё своё свободное время он стал отдавать бетховенской рукописи, исследуя такт за тактом, страницу за страницей.

25.05.1967. Защита диссертации. Поздравления (В.А.Киселев)

Впоследствии метод расшифровки и публикации бетховенских эскизов, впервые примененный Фишманом, был назван за границей «московской моделью». Ещё позднее это название было понемногу забыто, и методом Фишмана стали пользоваться как чем-то само собой разумеющимся. Натан Львович отнюдь не чувствовал себя уязвленным. «Ведь мы работаем не ради полемики, а для пользы дела», – такова была одна из неизменных его установок в науке. Но всё же попробуем представить себе ситуацию 1962 года, когда Книга эскизов (факсимиле, расшифровка и исследование) вышла в свет. Тон в расшифровке и публикации бетховенских эскизов задавал Дом-музей Бетховена в Бонне, и боннская методика была совершенно иной. Во-первых, одновременное издание факсимиле и расшифровки не считалось тогда обязательным, а стало таковым лишь после публикации Книги эскизов. Во-вторых, немецкие ученые, стремясь как можно точнее передать внешнюю сторону бетховенской графики (невыставленные обозначения ключей, ключевых знаков, размеров, инструментов, стоящие не на месте тактовые черты, налезающие друг на друга записи, относящиеся к различным сочинениям, и т.д.) – искажали, по сути, смысл того, что имел в виду композитор. Рукописи Бетховена надо было читать не столько глазами, сколько ушами. И Фишман подошел к ним не как буквалист-текстолог, а как музыкант (хотя и текстолог он был – блестящий). Только музыкант мог, к примеру, понять и расслышать, что на одном нотоносце Бетховеном записаны не два, как кажется, а три голоса, причем в разных ключах; проникнуть в логику скорописи, уловить закономерную последовательность хаотически разбросанных вариантов. Для Фишмана расшифровать запись означало не только перевести её на обычный удобочитаемый нотный шифр, но и «восстановить звучание, безусловно, подразумевавшееся Бетховеном. Ни единой ноты при этом добавлять нельзя ни в коем случае» . Разумеется, такой подход стирал Н.Л. Фишман в день своего 60-летнего юбилея. 09.06.1969границу между собственно текстологической работой и научным историко-теоретическим исследованием. В трехтомном труде Натана Львовича огромную ценность представляло фактически всё: и атрибуция всех представленных в Книге эскизов сочинений и отрывков, и исследование истории бетховенских рукописей в России (в том числе самой Книги эскизов, называемой за рубежом обычно «Виельгорской» книгой – по имени её первого владельца графа М.Ю. Виельгорского), и хронологизация вошедших в Книгу эскизов произведений, и анализ творческого метода Бетховена, и аргументированные наблюдения о внутренней смысловой связи таких шедевров композитора, как Вариации ор. 34 и 35, балет «Творения Прометея», Героическая симфония… Перечислить всё – невозможно.

Этот труд принёс Натану Львовичу не только ученую степень доктора, но и мировую известность. Он же, понимая значение сделанного, не любил восхвалений и комплиментов и думал прежде всего о пользе, которую он может принести любимому делу и окружающим людям. Н.Л. Фишман принимает поздравления от профессора МГК Л.М.Живова на сцене концертного зала Музыкального училища при МГК. 09.06.1969Он мог бы написать гораздо больше исследований – книг и статей – чем написал, однако никогда не умел отказываться от замыслов и предложений, осуществить которые почитал своим долгом. Он редактировал сборники статей педагогов училища, в котором столько лет проработал, он выпустил два сборника статей советских музыковедов о Бетховене – причем ни одной своей работы в эти сборники не поместил, ограничившись вступительным словом, он составил интересный, содержащий уникальные материалы сборник по истории восприятия и изучения творчества Бетховена в России … А об огромном количестве его рецензий и отзывов на книги и диссертации, знают лишь авторы этих диссертаций и книг, ибо рецензии эти предназначались для закрытого, внутреннего, пользования, а не для опубликования. Много раз, понимая, что на эту работу уходят драгоценные силы и время, он зарекался быть рецензентом и оппонентом – и всё равно уступал, не в силах побороть собственную натуру, в которой сочетались доброта, отзывчивость и любознательность. «Ведь это – общение; к тому же узнаешь что-то новое и делаешь что-то для людей», – оправдывался он, откладывая порою собственную рукопись и склоняясь над листами чужой».

Н.Л. Фишман принимает поздравления от профессора МГК Л.М.Живова на сцене концертного зала Музыкального училища при МГК. 09.06.1969

Вероятно, ещё работая над КНИГОЙ ЭСКИЗОВ, Натан Львович замыслил другое крупное начинание: издание на русском языке полного комментированного собрания писем Бетховена. Ведь эпистолярия – не только увлекательное чтение. Это – один из краеугольных камней научного жизнеописания. И тут равно важны и полнота, и научность издания. Письма Бетховена – материал сам по себе довольно-таки «непричесанный». Композитор, которому совершенно не была присуща пресловутая немецкая педантичность, ставил дату лишь в редких случаях, да и то не всегда правильно. Иногда исследователям предоставляется гадать и по поводу адресата письма. Кроме того, далеко не все упоминаемые в тексте реалии понятны и знакомы даже подготовленному читателю – следовательно, требуются комментарии, причем иногда подробные. И перед издателем писем Бетховена неминуемо встают все эти трудные, но вдохновляюще творческие проблемы: расположить тексты в аргументированной хронологической последовательности, в ряде случаев – указать возможного адресата, прокомментировать всё, что неясно – либо обманчиво ясно. Именно такие задачи поставил перед собою Натан Львович, приступая к изданию писем Бетховена, и здесь он тоже вынужден был взять на себя роль первопроходца, ибо, как ни покажется странным, все существующие собрания как на языке оригинала, так в английских переводах , страдают отсутствием или несовершенным воплощением того или иного компонента. Собрание же, задуманное Фишманом, соединяло в себе строгую научность с познавательностью, которая отчасти восполняла бы отсутствие на русском языке фундаментальной монографии о Бетховене, подобной пятитомному труду Тайера – Дейтерса – Римана или капитальному труду о Моцарте Г.Аберта.

Директор училища Л.Л. Артынова, доктор искусствоведения Н.Л. Фишман, ?

Довести до конца выполнение этой задачи Натан Львович не успел. Он боялся даже, что не увидит изданным третьего тома «Писем Бетховена» К счастью, эта книга успела его порадовать – она появилась на прилавках весной 1986 года. Горько думать, что последний, четвертый том выйдет – с его фамилией в черной рамке…

…«Однажды, зная о многочисленности его забот и его самоотверженной безотказности, я попросила его: «Берегите себя». Он ответил: «Беречь – себя?… Как это?… Вы мне – можете объяснить?»

Натан Львович Фишман был из тех, кто действительно не умел – беречь себя. Вся его прекрасная, трудная, мудрая жизнь – тому доказательство.


Л.В. Кириллина

Л.В. Кириллина
музыковед, вып. училища 1980 г.
комментатор издания «Письма Бетховена 1817-1822» (совместно с Н.Л. Фишманом, 1986)
научный сотрудник ВНИИ искусствознания (в наст. время – ведущий научный сотрудник Государственного института искусствознания)
профессор кафедры истории зарубежной музыки Московской консерватории
доктор искусствоведения (1996)






вернуться в Летопись: 1919-1940

Календарь концертов

Сентябрь 2017
ПнВтСрЧтПтСбВс
28
29
30
31
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
1

Ближайшие концерты

 

 

 

 

Ансамбль ПРЕМЬЕРА

Как вы оцениваете сайт?

лучше всех

отлично

хорошо

удовлетворительно

плохо

Написать отзыв »

© Вебстудия ФГБПОУ «Академическое музыкальное училище при МГК имени П.И.Чайковского», 2006-2017
Москва, 121069, Мерзляковский пер., д. 11. Тел.: +7 (495) 691-05-54

Меню сайта

закрытьМеню сайта

Сведения об образовательной организации

История Училища

Абитуриентам УЧИЛИЩА

Абитуриентам ШКОЛЫ

Педагогам

Студентам

Методика

Музыкальная школа

Сектор педагогической практики

Проекты

Конкурсы и фестивали

Мультимедиа

Масс-медиа

Концерты

Библиотека

Общежитие

Противодействие коррупции